linorius (linorius) wrote,
linorius
linorius

Category:

О сущности советских диссидентов рассказывают советские диссиденты

petr-vajl-zhurnalist-pisatel

Кошернейшую книжку порекомендовали мне почитать товарищи. Собственно авторы Петр Вайль и Александр Генис - два матерых диссидентищи (ща), для которых радио "Свобода" дом родной, а "Новая газета" - дача. Естественно почитать сок мозга двух светочей было забавно и интересно. Книжка не сильно толстая, полная соответствующих штампов, но собственно сам феномен советской диссуры раскрывает полно и честно. Это ж какой зверинец из себя представляли тогдашние несогласные, если сами инсайдеры над ними аккуратненько стебаются?

...бор­цы естественным образом утратили романтический ореол героев. Часто это несправедливо: грехи бывших кумиров имеют мало отношения к явлениям, которые они представляют. И диссиден­ты Красин и Якир повинны не в том, что много пили водки, и даже не в том, что пили ее на деньги, предназначенные семьям политзаключенных, а в том, что брали деньги от имени не только собственного, но и других. То есть действовали и решали за этих других.

Отход от принципа личной ответственности стал первым симптомом слабости диссидентского движения. Пока человек решает сам и только за себя, он свободен и вполне может петь непристойные частушки под гитару. Когда же он становится частью некоего ряда, выступает от некоего обобщенного имени и мнения — тут не до частушек, и, незаметным образом,— не до свободы. По Пушкину: «Зависеть от царя, зависеть от народа — не все ли мне равно…» Веселые диссиденты, осознав себя общественным явлением, стали относиться к себе серьезно. Инакомыс­лие превращалось в профессию.

Профессиональный подход неизбежно приводит к рассло­ению: самые способные и энергичные занимают командные по­сты. Иерархия, в свою очередь, как любая система, предполагает замкнутость — свои обычаи, правила, устав. Замкнутость порож­дает сектантство и непримиримость.

Во время кампании петиций не раз раздавались предложения составлять не только списки подписей в защиту невинно осужден­ных, но и списки тех, кто отказался подписываться. Социальное мужество становилось партийностью. Через много лет Виктор Красин признавался: «Один из моих друзей как-то сказал мне: «Ты большевик наоборот. Чем, собственно, ты отличаешься от них?» Размежевание по принадлежности к дворянству-диссиден­тству происходило независимо от желания самих участников движения. Самые терпимые и скромные из них не избежали канонизации: яркий пример — Сахаров. Наибольший интерес вы­зывали «звезды» инакомыслия — даже милиционеры сбегались смотреть на Якира, Литвинова, Григоренко. Все более важным становилось — не что написано или сказано, а кем. «Как-то Люд­мила Ильинична (мать А. Гинзбурга) в шутку, но с долей тще­славия сказала: «За нас подписываются профессора, а за Галан-скова — дворники».

Дворников что-то и не видно было среди диссидентов, во всяком случае, никто о них не знал. Да и не очень-то их прини­мали. Тактические соображения взяли верх над моральными. Инакомыслящие убедились, что и советские власти, и западные радиостанции, и рядовые граждане интересуются «профессора­ми» и реагируют только на них. Диссидентский генералитет сложился стихийно и в силу этой естественности был неколебим.

В такой ситуации нетитулованные осознавали, что их проте­стантская деятельность уязвима, пока они не добьются извест­ности и тем обезопасят себя насколько возможно. Существовала теория о том, что необходимо «поднять шум», зафиксировать свое имя в официальном, общественном и западном мнении. Идея нравственного противостояния встала с ног на голову: сначала следовало попасть в офицерские полки диссидентства, а потом уже нравственно совершенствоваться и способствовать совершенствованию других. Действовала парадоксальная логика Степана Трофимовича Верховенского: «Да вас-то, вас-то за что? Ведь вы ничего не сделали?—Тем хуже, увидят, что ничего не сделал, и высекут».

Логика жизни привела диссидентов к созданию организаций: это дало некоторый эффект (особенно позже, когда возникли Хельсинкские группы с четкой программой), но не зря инакомыс­лие так боялось организации...

...Отказываясь противопоставить партии — партию, а идеоло­гии— идеологию, диссидентство избегало прямого, в лоб, стол­кновения с властью и привлекало именно своей благородной непохожестью на нее. Насмотревшись на окружающее, каждый советский человек мог бы повторить вслед за П. Григоренко: «Я сыт партией по горло. Всякая партия гроб живому делу» .

Тут и подстерегало главное противоречие. Партия — конечно, гроб. Но отсутствие программы неизбежно приводит к размыва­нию самой идеи противостояния: во имя чего, зачем и даже— кому? Стилевое отличие предполагает и создание особой формы — а ее-то найти и не удавалось. Более того — возникала грандиозная путаница и смута. Вот генерал Григоренко выступа­ет перед крымскими татарами в столичном ресторане «Алтай». Его слова, обращенные к лишенному родины народу, смелы и прямы: «Перестаньте просить! Верните то, что принадлежит вам по праву!» На высокой ноте завершается вечер: «Зал гремел, бушевал. Но закончили «Интернационалом». И пели не только крымские татары, а все, кто был в то время в ресторане—и посетители и работники ресторана». Это в 67-м году! Потряса­ющая по амбивалентности сцена, достойная Орвелла.

С другой стороны,— а что надо было петь? Отсутствие лозун­гов—серьезная, даже решающая проблема. Если следовать нрав­ственному императиву буквально — неизбежно столкновение с реальной жизнью, которая требует ежедневных компромиссов. А моральная правда по необходимости абсолютна и бескомпро­миссна, так что следовать ей могут лишь единицы. При этом правда абстрактна: она не учитывает конкретное общество, имея в виду универсального, обобщенного человека—то есть не дает внятного ответа: как быть, что делать, кто виноват? В результате призывы типа «жить не по лжи» порождают нескончаемые теоло­гические споры «что есть ложь? что есть правда?» и вязнут в этих дискуссиях. Кроме того, апелляции к совести сильно страдают от повторения, человек быстро перерастает нравственные постула­ты— подобно тому, как стала литературой для детей басня. Взрослый человек не может обходиться одними поговорками.

Эта слабость подспудно ощущалась диссидентством. Но в ка­честве общественных лозунгов оно вынужденно использовало тот же набор идей, что и любые революции,— равенство, справе­дливость, законность. Тот же язык. Декларации протеста были фактически списаны с партийных документов—с обратным зна­ком. Гражданские стихи были слабым подобием Рылеева и Ма­яковского:

Это — я,

призывающий к правде и бунту, не желающий больше служить, рву ваши черные путы, сотканные из лжи.

Все это уже было. Все замечательные слова, все действенные лозунги, все зажигательные призывы — уже использованы. Ис­пользованы той самой властью, против которой следовало на­править новые хорошие слова. А их, новых, не было. Известное самиздатское стихотворение «Коммунисты поймали парниш­ку…» с сочувственным издевательством передает слова юного диссидента:

…И свободного общества образ
Нашим людям откроет глаза;
И—да здравствует частная собственность! —
Им, зардевшись, в лицо он сказал.

Это смешно, но как быть всерьез? (Кстати, противник был, пожалуй, изобретательнее в поисках новых форм и формул. Сергей Михалков, например, выдвинул смелый тезис: «Без уста­ли ненавидеть врагов — вот гуманизм!»...

...Нравственное противостояние — дело отдельной личности. А для лозунгов, апеллирующих к общественному сознанию, не нашлось языка. Старые слова отталкивали как ораторов, так и слушателей.

Эстетическая позиция раннего диссидентства сбивала власти с толку, потому что они не умели говорить на этом языке. А когда инакомыслие заговорило знакомыми и привычными — то есть старыми — словами, оно сделалось в полной мере ина­комыслием, а не инакословием. И тут же — встало в знакомый ряд привычных врагов народа. В словаре русского языка к су­ществительным иностранного звучания, вроде «контрреволюци­онеров» и «космополитов», прибавилось новое слово — «дис­сиденты».

А главное достижение оказалось внетекстовым: в Советском Союзе возникло общественное мнение. Носителем его стал фоль­клор— песня, анекдот, острота, просто разговор. Средой — ком­пания друзей: общественный институт, обладающий настоящим авторитетом. Этот социальный феномен по определению не об­ладал программой, не отвечал и не был призван ответить на главные вопросы: «что делать?» и «кто виноват?»

Как выяснилось, средство диссидентства и было его целью.

Из книги П. Вайля и А. Гениса “60-е. Мир советского человека”

Tags: Библиофилическое, Познавательное, Пятая колонна, СССР
Subscribe

  • Бар "На Грудь" второй сезон.

    Вот так, нежданно-негаданно подъехало еще восемь серий годноты!

  • Котоугодно.

    И удался я в спальню свою и лег, ибо была ночь. Но кот, увидев, что я лег в спальне своей, забыл все добро от господина своего и возопил. И был…

  • Это какой-то позор (с)

    Таки посмотрел (а точнее послушал) я дебаты между Джэком Киященко и Александром Роджерсом. Сами дебаты идут где-то до 30 й минуты, а дальше…

Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments